Но он, как утопающий, вместо того чтобы начать...

Но он, как утопающий, вместо того чтобы начать плыть, хватается за соломинку. Он всё ещё надеется на какую-то помощь, на чудо, основываясь на коллективной памяти. Он надеется на родителей, на друзей, в конце концов, на людей вокруг. Это у них там можно спокойно «настучать» на одноклассника, если тот списывает, и после этого играть с ним в баскетбол в одной команде. У нас же всегда есть надежда на чью-то помощь.

Именно это обуславливает состояние ощущения выброшенности и никчёмности у молодых двадцатилетних людей. Большинство ребят и девчонок, потерявшихся в жизни сейчас, — это дети вполне себе обеспеченных родителей. Родители эти решают лишить их средств, которых до этого было в избытке. Чаще — не в воспитательных целях, а из желания пожить наконец так, как им самим давно хочется. Пожить без финансовой ответственности за своих повзрослевших детей.

Как бы странно это ни звучало, но двадцатилетний человек к ментальности нашего народа гораздо ближе, чем пятидесятилетний. Потому что ментальность передалась ему по наследству, и наследство это он ещё не до конца истратил. А человек постарше уже пожил и сотворил себе новую ментальность — такую, какую хотелось бы. В каком-то смысле молодые люди более гуманны и человечны. Точнее, они более традиционны — как бы странно это ни звучало.

Действительно, юность — это время, когда человек ещё готов отстаивать идеалы, сражаться за что-то. Потом, повзрослев, он всё больше утрачивает связь со своей родовой памятью, которая, на минуточку, помогла выжить народу!

В каком же возрасте должно происходить это самое взросление? Мне кажется, в нашей ментальности взросление происходит почти всю жизнь. Так или иначе, в нашей коллективной ментальности мы оглядываемся на мнение родителей практически до самой их смерти. Мудрость родительская состоит не в том, чтобы вышвырнуть отпрыска, а в том, чтобы дать ему понять: если ты рад, то и я рад. Я могу не понимать причину твоей радости, но я могу видеть радость. И если я вижу радость и вижу, что вызвана она каким-то твоим делом, которое мне, может быть, и непонятно, — то и дело это я тоже приму. В этом суждении есть определённый сплав восточного и западного подходов к взрослению детей. С одной стороны, родитель остаётся той прежде всего поддерживающей силой, которая нужна человеку в самой большой стране мира. С другой стороны помощь эта эмоциональная, дающая силы, а не результат этих сил (еду). Вы никогда не думали, почему наша страна самая большая? Всё очень просто: народы очень разные, но поняли, что жить, держась друг за дружку, гораздо легче и лучше. В какой-нибудь очень маленькой стране никто друг за дружку не держится, каждый занимается своим огородом. Нам очень важно знать, что на Сахалине и Камчатке всё спокойно, так же как и в Калининграде. Беда, пришедшая где-нибудь на юге, так же переживается как беда людьми, живущими на севере нашей страны. И поэтому страна эта — самая большая. И я рад, что она самая большая, не потому, что у меня гигантомания, а потому, что мне нравится ментальность этой страны, потому что здесь тебе действительно не дадут умереть с голода не только на государственном уровне, но и простые прохожие. Недавно я читал произведение Толстого «О голоде», там он высмеивает рациональный подход к решению этой проблемы чисто математическими методами. Рассуждения очень глубокие и, как кажется, правильные. Там он говорит о том, что простое распределение ресурсов приведёт к механическому и бездумному их расточению, да ещё и к чёрной неблагодарности за них. Но если возродить в народе коллективный дружественный дух и дать людям помогать малым делом нуждающимся и пришедшим к ним, то всё будет быстро и правильно решено. Сам Толстой открывал в Тульской губернии столовые для кормления сирот и нищих.